Не помню точно сколько мне было лет, когда наша комната отделилась стеной от соседки. В итоге у неё стало две комнаты и две печки-лежанки в белом изразце. А нам сложили простую поменьше печку-лежанку.
С жизнью в этих комнатках у меня остались два, вернее, три воспоминания. И, вероятно, с этим же, как я анализирую сейчас, одна фобия.
Я не ем горчицу! Никогда! Почему? Объясню.
Лет шесть мне было. В проходной комнатке жили у нас две молодые девушки- квартирантки, мама их пустила пожить. Хорошие девушки. У нас все было просто, они в обеих комнатах были. Дверей между нашими комнатками не было, просто узкий дверной проем. Они вечером сидели за нашим столом и, отрезав по толстому куску чёрного хлеба, намазав его не тонким слоем горчицы, с удовольствием откусывая ели. Я смотрела на это их пиршество с завистью. Девушка Анна спрашивает: » Хочешь попробовать?»
Я, конечно, отвечаю: «Да.» Она протягивает мне кусок этого хлеба с горчицей. И я, ожидая вкусного угощения, откусываю большой кусок этого хлеба.
Я думаю, что без объяснений понятно, что стало со мной: сколько слез вылилось, и как перехватило дыхание. Вот так это озорство молодых девчонок навсегда отвернул меня от горчицы.
Позже эти две девушки вышли замуж, переехали жить с мужьями, одна в квартиру, другая в частный дом. Мы с мамой приходили к ним в гости.
Другой случай позволил мне узнать, что такое зеленый картофель, а вернее соланин. Но это название я узнала позже. А вначале я его испробовала. Это были годы пятидесятые, не очень зажиточные. Да и война не так давно закончилась. У людей еще осталась привычка экономить, сохранять, ничего не выкидывать.
Соседка по смежной комнате Вера Орлова позвала меня к себе в комнату. Спросила: — — — «Таня, хочешь картошки жареной?»
Конечно, я ответила:» Хочу».
Она подала мне на тарелке этой картошки. Я ела и не понимала почему вкус не такой, как у жареной картошки, какой-то непонятный, то-ли жгучий то-ли горький.
Вечером маме сказала о том какое угощение ела у соседки, и о неприятном вкусе этого картофеля. А мама в войну с сестрой голодала и знала этот вкус — сразу и поняла чем меня соседка накормила, сказав, что это картошка с соланином, то есть позеленевшая от долгого нахождения на солнечном свете.
Я никого не обвиняю, вероятно, времена были такие. Тем не менее, анализируя этот случай, удивляюсь, как можно взрослому человеку предложить ребенку вредную еду.
Она, эта Вера Орлова, наверное думала, что накормила голодного ребенка. Все получается по нашим поговоркам: » На тебе Боже, что мне не гоже».
Хотя, что удивляться — эта соседка старая дева и, что такое дети: ей неведомо, да и не жалко ребенка.
Она это не из вредности угостила, так уж, чтобы продукт не пропадал.
В какой-то раз к Вере Орловой гостья приехала, я — ребенок — зашла к ним в комнату. Вера берет со стола одну пастилку, достав из коробочки с пастилой — я уже была повыше стола и видела эту красивую коробку.
— «Попробуй, Таня», — сказала он, протянув мне этот белый пластик пастилы.
Необычный, чуть жесткий снаружи и таящий внутри вкус этого пластика пастилы остался на всю жизнь!
Эти три вкуса и остались у меня в памяти: два — отвратительных, один — вкус тающего счастья!
Растаявшее счастье
Счастье бытия я не понимала в своём детстве. Просто жила, радовалась праздникам. Вернее, предвкушение счастья было всегда перед концертами нашей балетной студии. Волнение, страх и счастье — всё это вместе было со мной до самого концерта, в котором я участвовала в составе кордебалета нашей студии. Волнение, правда не проходило и иногда во время паузы в танце, моя нога в колене дрожала. Об этом мне мои друзья рассказали после концерта, которые пришли на наш балет по пригласительным билетам. Растаяло моё ощущение счастья в тринадцать лет.
Я училась в шестом классе, когда у нас в комнате появился мужчина — потенциальный жених моей матери. Высокий очень немолодой, учитель труда в школе, не в моей. В начале он понравился не только мне, но и соседкам. Одного названия учитель хватало в то время для уважения человека. А он еще ко всему развлекал всех весёлыми, смешными байками. Он добился от моей мамы согласия на брак. Они записались в ЗАГСе.
У нас стали появляться яблоки с рынка. Питание в общем стало чуть разнообразнее и мать перестала ежемесячно занимать деньги у знакомых. Я росла и меня это не волновало. У меня была учеба и балет три раза в неделю, а перед концертами чаще. Он ходил в лес за ягодами, приносил много ягод, кроме черники гонобобель. Черника понятно нужна из неё варенье хорошее, а гонобобель, как правило не с обирают, так как варенье не варят из него только вино можно. Вот он и делал из него вино. Стал постоянно угощать меня этим вином, а матери говорил: «Пусть лучше дома выпьет, чем в компаниях каких-нибудь.»
Прошло два года я уже в восьмом классе училась. Я собиралась идти на занятия в студию. Достала одежду для занятий из шкафа и, не успев повернуться, оказалась в объятиях этого мужика, так называемого отчима. Он не просто так обнял, а со словами, вернее сначала он стал целовать меня, сунув язык мне в рот, от которого какая-то крошка попала мне на язык. Своей рукой он влез мне в трусы. Я неосознанно попыталась отстраниться, поэтому он прекратил свои действия, но стал говорить о том, что купит мне все что я захочу: платье, туфли, если я буду его слушаться.
Я молча оделась и ушла на занятия. После этого случая я стала находиться в состоянии раздумий о стыде и невозможности находится рядом с этим мужиком и одновременно невозможности рассказать матери о его приставании, так как это стыдно. Да не только маме нельзя говорить об этом, но и никому. Следующие два года стали пыткой и почти военными действиями с его стороны по слежке за мной и его желанием поймать меня при нахождении дома одной.
Я училась в первую смену, а он мог уйти из своей школы после двух часов дня. После уроков в школе я приходила домой бросала сумку с учебниками, быстро пила стакан молока с булкой и выбегала из комнаты. Маршрут моего нахождения до шести вечера, когда мать придет с работы, состоял всего из двух мест. Раз или два в неделю я убегала к подруге из класса. У неё сидела до прихода её родителей с работы и шла домой, как раз к приходу мамы с работы. И с ней заходила в комнату.
Не хочу сказать, что я ничего не знала о взрослых отношениях, это я еще в шестилетнем возрасте узнала во время отдыха в деревне у родственников. Девчонки одноклассницы в седьмом классе на свидания ходили к нашим одноклассникам и одна из них в седьмом классе уже целовалась. Я слушала на переменах эти рассказы, которые на ушко по секрету рассказывали одноклассницы. У меня не было времени на прогулки бесцельно по улицам ходить.
Каждый день к подруге ходить неудобно. Спасало меня то, что на первом этаже нашего дома жила семья с детьми. Я приходила к ним и болтала с соседкой, девочкой на два года старше меня и её братом, он на год старше. Как только мама проходила мимо их окон с работы, я выбегала на крыльцо и мы вместе с ней поднимались домой.
Отчим злился, но но ничего не мог поделать.
А я, вероятно из-за того, что всегда должна была быть молчаливой, с девчонками расслаблялась смехом, в те дни, когда ходили в кинотеатр на фильмы.
В плане характера детство кончилось. Летом мать уезжала на дачу с детским садом. Она медсестра. Я оставалась наедине с мужиком. От тетки, к которой я пришла, чтобы у неё переночевать, меня выгнал её муж, когда этот мужик пришёл за мной.
Мужчины к подобным обстоятельствам относятся просто. По их мнению, если насилия не было то ничего и страшного нет, а моральное насилие в счет не идет.
Так как я молчала и не соглашалась лечь к нему в постель он очень злился и продолжал уговаривать.
Сейчас я размышляю: откуда у некоторых мужчин тяга к девочкам подросткам. У современных не знаю, а по поводу этого отчима у меня подозрение на то, что он во время войны или насмотрелся на девчонок или еще что. С войны он из Германии привез часы с боем напольные, они в нашей пятиметровой комнате между стеной и диваном стояли. Да еще ружье было, это он держал из-за того что был охотником. Охотником он был только на словах, а ружьё держал для того чтобы держать в страхе нас.
Кода мои нервы не выдерживали его уговоров, я визжала громко. От злобы и страха он схватил, однажды, ножницы и замахнулся на меня с перекошенным от злобы лицом. Не ударил, но я, конечно сильно испугалась.
За то после этого забрался к себе в кровать и больше не приставал. Я ненавидела его так, что не только разговаривать не хотела, но и видеть бы не хотела, но обстоятельства не позволяли жить, как я хочу. Я продолжала в учебное время сбегать из комнаты. Он решил забрать меня с урока в школе. Пришел вызвал физичку-учителя из кабинета, представился ей, как учитель, чтобы забрать меня с урока. Она отпустила.
До прихода матери с работы я вытерпела его разговоры.
Да, моя наивность закончилась в тринадцать лет, следующие два года никаких мыслей в голове только учеба , балет и поиск решений, куда в очередной день сбежать из дома.
Одно из неправильно принятых решений стало для меня роковым. Я после школы прежде чем уйти на первый этаж к друзьям зашла к соседке тете Нюре. В тот день он, пришел с работы раньше и сразу пошёл за мной к тёте Нюре, вероятно услышав наш разговор в её комнате.
Соседкам он нравился, поэтому когда он войдя, позвал меня домой, для соседей это было естественной просьбой отчима. Я выйдя из комнаты в общий коридор, метнулась в дверь к выходу на лестницу. Не успела, он схватил и прижал меня к стене. Мне надо было спасаться. Я закричала громко. Слышимость в коридоре хорошая. Даже обычный разговор всем соседям слышен.
В этот момент получила страшный удар в лицо кулаком от него. Кровь сразу фонтаном брызнула из носа, а он отшатнулся от меня. Я смогла убежать на улицу. Соседки с первого этажа, увидев меня в крови, бегущую с двора, догнали и привели к себе.
Этот случай закончил его приставания ко мне, так как мама наводящими вопросами выяснила у меня причину его зверства. Однако издевательства не закончились, теперь он откровенно стал держать нас в страхе. Мать с ним развелась, но выгнать его не удалось, а что могла сделать женщина со здоровым мужиком, ничего только ругаться. А раз ругалась, он в ответ стращал ружьём, или кидался в нас то пилой одноручкой, то половиной кирпича, вывернутым из печки. За ружье-то он хватался только пьяным.
Злоба ко мне у него не прошла. Я уже в десятом классе училась, ездила к подруге в деревню на танцы в новый клуб. Он понимал, что у меня парень появился.
Одежды у меня не было большого выбора и меня выручала соседка, давая мне на танцы свои платья и еще косу искусственную модную тогда, которую можно было шпильками прицепить кружочком к своим волосам. Хотелось красивей быть.
И, вероятно, когда нас с мамой в комнате не было он сжег эту косу, а с ней мои балетные тапки. Мы пытались с мамой их бесполезно искать, но позже поняли его вредный поступок.
Если отвлечься от ситуации с моим испорченным навсегда характером
хочется узнать тайны мозгов некоторых мужчин, которые позволяют себе что-то подобное или ещё хуже.
Мой случай был не единственный, В четвёртом классе я сидела за одной партой с девочкой Ниной. Она мне по секрету рассказывала о своей жизни. Её мама жила с молодым мужчиной, не отцом Нины. Мать рано уходила на работу, а ее «муж» подходил к постели девочки и ложился сначала рядом, а затем на нее, девятилетнюю девочку. Этот короткий рассказ услышала от неё один раз, а затем её перевели в другую школу. Хорошая, красивая девочка была. Зачем же её портить было взрослому мужику.
Через много лет, когда у меня уже была взрослая дочь, я встретилась со своей дальней родней: троюродной сестрой, которая жила у нас в комнате меньше полгода. Я училась девятом классе а она в техникуме. Она из пригорода приехала учиться и жила у нас в первом полугодии. Встретившись с ней, мы стали вспоминать нашу жизнь. Вот, после многих десятков лет я могла сказать ей о том, как жалела, что она ушла, так как в те времена, когда она была рядом это спасало меня от от отчима. А она в ответ мне отвечает: » А ты, что думаешь, почему я ушла от вас в общежитие? Из-за этих же самых приставаний!»
Да, времена были такие, что моральное поведение было первично. Так нас воспитывала система. Эта мораль только для нас маленьких девочек имела огромное значение, однако она не распространялась на испорченных мужиков, которые прятали свои преступные наклонности. Как правило они выглядят вполне пристойно, совершают все тайно, в полной уверенности, что девочки никому ничего не расскажут. Опять таки, зная что для девочек , это позор. И никто не хочет открыть этот позор кому-либо.
Я спаслась от нервных потрясений только, когда, окончив десятый класс уехала в другой город учиться.
Так растаяло счастье детства!
Понравились твои откровения. Я живо представляла тебя. Ошибок много. Надо исправить.